Top
Загадка гиперполиглотов-2

Загадка людей, говорящих на десятках языков

Я очень люблю глубокие лонгриды, которые заставляют задуматься, рассказывают историю и дают много полезной информации. Поэтому я перевела для вас лонгрид из американского New Yorker. Это история о людях, которые говорят на десятках языков — так называемые гиперполиглоты. Гиперполиглот — человек, который говорит на 11+ языках (общее количество может доходить до 25−30 языков). В этой статье журналистка New Yorker едет с гиперполиглотом на Мальту, чтобы посмотреть, как он будет учить местный язык. За неделю. Да-да, за одну неделю!

Оригинал статьи на английском

В мае прошлого года Луис Мигель Рохас-Берсиа, докторант Института психолингвистики им. Макса Планка в голландском городе Неймеген, прилетел на неделю на Мальту, чтобы выучить мальтийский язык. В рюкзаке у него был внушительных размеров учебник по грамматике, но он и не собирался его открывать, разве что в случае крайней необходимости. «Сделаем, как я всегда это делаю в Амазонке», — сказал он мне, ссылаясь на свою полевую работу в качестве лингвиста. Наш план состоял в том, чтобы я наблюдала, как он начал изучать новый язык, начиная с «привет» и «спасибо».

Рохас-Берсиа был двадцатисемилетним перуанцем с кукольным личиком и колючими темными волосами. Друг дал ему новую пару сережек, которые он носил на Мальте с пестрыми майками и цепочкой. В целом он был похож на любого другого беззаботного молодого туриста, за исключением интенсивной фокусировки, с которой он, навострив все органы чувств, вступал в новую обстановку. Лингвистика — это сложная интеллектуальная дисциплина. На конференции в Неймегене, которая предшествовала нашей поездке на Мальту, были опубликованы статьи об «анатомических сходствах в устройстве речевых аппаратов людей и тюленей» и «декларативной памяти, зависящей от гиппокампа», а также нейропсихологический анализ речи и обработка звука в мозгу битбоксеров. Докторская диссертация Рохас-Берсиа, основанная на исследовании людей племени Шави в перуанском тропическом лесу, не предполагала использование данных функционального МРТ или компьютерного моделирования, но его результаты по-прежнему являются тайной для непосвященных. «Я разрабатываю теорию изменения языка под названием «Поток», — объяснил он однажды вечером в загородной гостинице, где мы наслаждались местными традиционными pannenkoeken (блинами). «Поток — это динамизм, который включает в себя социальное явление и воздействие на языковую компетенцию, функциональное, либо формальное».

Языковая компетенция, как это бывает, была предметом моего собственного интереса к Рохас-Берсиа. Он является гиперполиглотом, владеющим двадцатью двумя живыми языками (испанским, итальянским, пьемонтским, английским, классическим китайским, французским, эсперанто, португальским, румынским, кечуа, шави, аймара, немецким, голландским, каталанским, русским, хакка, японским, корейским, гуарани, фарси и сербским), на тринадцати из которых он свободно говорит. Он также знает шесть классических языков или языков, находящихся под угрозой исчезновения: латинский, древнегреческий, библейский иврит, шивилу, муниш и селкнам, коренной язык Огненной Земли, который был предметом исследования его магистерской диссертации. Мы впервые встретились три года назад, когда я писала о молодом чилийце, который назвал себя последним выжившим носителем языка селкнам. А как можно проверить такое заявление? Как выяснилось, при помощи Рохас-Берсиа.

Величайшие подвиги всегда вызывали восторг среди простых смертных, отчасти, возможно, потому что они закрепляют победу команды Homo Sapiens: они переосмысливают человеческие возможности. Если ультрамарафонец Дин Карназес может пробежать триста пятьдесят миль без сна, он может вдохновить вас совершить пробежку вокруг квартала. Если Рохас-Берсиа может говорить на двадцати двух языках, возможно, вы сможете воскресить свой испанский или пробудить иврит или выучиться родной корейский своей бабушки, чтобы понимать ее рассказы. Так звучат обещания таких онлайн-программ по изучению языка, как Pimsleur, Babbel, Rosetta Stone и Duolingo: в мозгу каждого человека, говорящего только на одном языке, живет бездействующий полиглот — джинн, которого можно разбудить, благодаря оживленному умственному трению. Я проверила это предположение в начале моего исследования, подписавшись на Duolingo, чтобы выучить вьетнамский язык. (Приложение бесплатное, и мне было интересно узнать о проблемах в изучении тонального языка). Оказывается, я хорошо справляюсь с приветствием—chào—, но спасибо, cảm ơn, дается сложнее.

Слово «гиперполиглот» было придумано два десятилетия назад британским лингвистом Ричардом Хадсоном, который запустил интернет-поиск лучшего языкового ученика в мире. Но само явление и его загадка — древние. В Деяниях 2 Нового Завета на учеников Христа снисходит Святой Дух, и они внезапно начинают «говорить на языках» (glōssais lalein, по-гречески), проповедуя на языках «каждого народа под небом». По словам Плиния Старшего, греко-персидский царь Митридат VI, который правил двадцатью двумя народами в первом веке до нашей эры, «управлял их законами на любом количестве языков и мог выступать с речами на каждом из них». Плутарх утверждал, что Клеопатра «очень редко нуждалась в переводчике», и была единственным монархом из своей греческой династии, свободно владевшей египетским языком. Елизавета I предположительно также владела языками своего царства — валлийским, корнуольским, шотландским и ирландским языками, а также еще шестью другими.

Всего с десятью языками в своем арсенале, шекспировская королева не считается гиперполиглотом; принятый порог — одиннадцать. Мастерство Джузеппе Меццофанти (1774−1849) удивляет больше и лучше документировано. Итальянский кардинал Меццофанти свободно владел по крайней мере тридцатью языками и изучал еще сорок два, в том числе, по его словам, алгонкинский. В течение десятилетий, которые он прожил в Риме как главный хранитель библиотеки Ватикана, аристократы со всего мира посещали его, чтобы поговорить с ним на своем родном языке, а он порхал среди них столь же проворно, как пчела в розовом саду. Лорд Байрон, который, как говорят, владел греческим, французским, итальянским, немецким, латынью и армянским, в дополнение к своему бессмертному английскому, проиграл кардиналу в соревновании в ругательствах, а потом с восхищением назвал его «монстром». Другие свидетели были менее очарованы, сравнивая его с попугаем. Но его одаренность была засвидетельствована ирландским ученым и британским филологом Чарльзом Уильямом Расселом и Томасом Уоттсом, которые установили стандарт беглости, который по-прежнему полезен при проверке современного Меццофанти: могут ли они говорить с неограниченной свободой, которая выходит за рамки механического подражания?

Меццофанти, сын плотника, нахватался латыни, стоя у стен семинарии, слушая, как мальчики повторяют спряжения. Рохас-Берсиа, напротив, вырос в образованном трехъязычном доме. Его отец — перуанский бизнесмен, и семья комфортно живет в Лиме. Его мать — менеджер магазина итальянского происхождения, а его бабушка по материнской линии, которая заботилась о нем в детстве, учила его пьемонтскому. Английский он изучал в начальной школе и безукоризненно говорит на нем с такой же легкой латиноамериканской интонацией — скорее намек непохожести, чем акцент, — которая присутствует в каждом языке, за который я могу ручаться. Мальтийский некоторое время был в его списке желаний вместе с уйгурским и санскритом. «Вот, что происходит, — сказал он за ужином в китайском ресторане в Неймегене, где он беседовал на мандарине с хозяином, на голландском с официантом, и переключался с французского на испанский в разговоре с одним студентом из института. «Я amoureux de langues. И, когда я влюбляюсь в язык, я должен это изучить. Нет никакого практического мотива — это форма игры». Amoureux, как вы можете заметить, жаждет своего возлюбленного: его тело и душу.

Моей собственной скромной компетенцией в иностранных языках (я говорю на трех) не получится похвастаться в большинстве стран мира, где многоязычие является нормой. Люди, которые живут на перекрестке культур — меланезийцы, латиноамериканцы, жители Юго-Восточной Азии и Центральной Европы, африканцы, живущие к югу от Сахары, плюс миллионы других людей, в том числе мальтийцы и шави, изучают языки, не считая это достижением, заслуживающим особого внимания. Покинув Нью-Йорк в сторону Нидерландов, я услышала, как таксист из Ганы разговаривал по мобильному телефону на тональном языке, который я не узнала. «Это Хауса», — сказал он мне. «Я говорю на нем с моим отцом, чья семья родом из Нигерии. Но с моей мамой я говорю на Тви, с друзьями — на Га, а английский и немного Эве — это наш lingua franca. Если бы люди в Челси говорили одно, а люди в Сохо — другое, жители Нью-Йорка тоже были бы многоязычными».

Языковая компетенция, как это бывает, была предметом моего собственного интереса к Рохас-Берсиа. Он является гиперполиглотом, владеющим двадцатью двумя живыми языками (испанским, итальянским, пьемонтским, английским, классическим китайским, французским, эсперанто, португальским, румынским, кечуа, шави, аймара, немецким, голландским, каталанским, русским, хакка, японским, корейским, гуарани, фарси и сербским), на тринадцати из которых он свободно говорит. Он также знает шесть классических языков или языков, находящихся под угрозой исчезновения: латинский, древнегреческий, библейский иврит, шивилу, муниш и селкнам, коренной язык Огненной Земли, который был предметом исследования его магистерской диссертации.

С лингвистической точки зрения этот таксист является более типичным гражданином земного шара, чем средний американец. Рассмотрим Адула Сэм-она, одного из футболистов-подростков, которых в июле прошлого года спасли из пещеры в Мае Саи в Таиланде. Адул вырос в крайней нищете на пористой тайской границе с Мьянмой и Лаосом, где пересекаются различные народы. Его семья принадлежит к этническому меньшинству Ва, которые говорят на австро-азиатском языке, который также широко распространен в некоторых частях Китая. В дополнение к Ва, как пишет Times, Адул «свободно владеет» тайским, бирманским, мандарином и английским языком, благодаря чему он смог переводить двум британским дайверам, которые обнаружили попавшую в ловушку команду.

Почти два миллиарда человек изучают английский язык как иностранный, что примерно в четыре раза больше, чем число носителей языка. А такие приложения, как Google Translate, позволяют общаться практически в любом месте, печатая текст на смартфоне (разумеется, при условии, что ваш собеседник умеет читать). Как ни странно, но одновременно с тем, как гегемония английского языка снижает необходимость говорить на других языках для работы или путешествий, отпечаток, который остается после освоения нового языка, кажется, растет. Существует процветающее онлайн-сообщество пылких лингвафилов, которые являются или стремятся стать полиглотами; для вдохновения они следят за группами в Facebook, смотрят видеоролики на YouTube, сидят в чатах и наблюдают за такими языковыми гуру, как Ричард Симкотт, харизматичный британский гиперполиглот, который устраивает ежегодную Polyglot Conference (в этом году проходит в Любляне). С 2009 года это мероприятие проводится на разных континентах, и привлекает сотни поклонников. Беседы в основном ведутся на английском языке, хотя участники носят бирки с перечислением языков, на которых они готовы поговорить. Симкотт подмигивает и говорит: «Попробуй поговорить со мной».

Никто не становится гиперполиглотом методом осмоса и без жертв — это редкий, геркулесовый подвиг. Рохас-Берсиа, который отказался от многообещающей теннисной карьеры, которая мешала ему в изучении языков, считает, что «нас в Европе около 20, и мы все либо лично знакомы, либо слышали друг о друге». Он связал меня с некоторыми своими товарищами, в том числе с Корентином Бурдо, молодым французским лингвистом, одиннадцать языков которого включают волоф, фарси и финский; и Эмануэле Марини, застенчивым итальянцем лет за сорок, который управляет экспортно-импортным бизнесом и говорит почти на каждом славянском и романском языке, а также на арабском, турецком и греческом, всего около тридцати. Ни один из них добровольно не пользуется английским языком, не одобряя его статус глобального задиристого языка — его prepotenza, как выразился Марини по-итальянски. Эллен Джовин, динамичная жительница Нью-Йорка, которую называют «кормилицей» сообщества полиглотов, объяснила, что ее собственное страстное изучение языков — на сегодняшний день их двадцать пять- «это почти извинение за господство английского языка. Многоязычие — это антитеза лингвистическому шовинизму».

Значительная часть данных о гиперполиглотах по-прежнему отрывочна. Но из небольшой выборки вундеркиндов, которые были протестированы нейролингвистами, откликнулись на онлайн-опросы или поделились своим опытом на форумах, появился частичный профиль. Человек, изучающий экстремальное количество языков, имеет более чем случайный шанс быть гомосексуалистом, мужчиной-левшой с расстройством аутистического спектра, с аутоиммунным расстройством, таким как астма или аллергия. (Эндокринные исследования, все еще неубедительные, исследовали гипотезу о том, что эти признаки могут быть связаны со всплеском тестостерона в период созревания плода.) «Это правда, что L.G.B.T. люди широко представлены в нашем сообществе, — сказал мне Симкотт, когда мы говорили в июле. «И многие имеют расстройства аутистического спектра, некоторые в слабой форме, другие — более сильной. Это было предметом обсуждения на прошлогодней конференции».

Сам Симкотт — гетеросексуал, очень общительный сорокаоднолетний мужчина и одинаково хорошо пишет левой и правой рукой. Он живет в Македонии с женой и дочерью, многообещающим полиглотом одиннадцати лет, которая, как он мне сказал, владела тремя языками в шестнадцать месяцев. Его собственные родители были одноязычными, в детстве его очень забавляло как «по-разному люди говорят по-английски». (Как и Генри Хиггинс, Симкотт может приписать акцент на точную точку на карте не только на Британских островах, но и по всей Европе.) «Меня принимают за местного, когда я говорю примерно на шести языках», — сказал он мне, хотя начал он медленно, изучая французский язык в начальной школе и испанский будучи подростком. В университете он добавил итальянский, португальский, шведский и старый исландский. Его безупречный немецкий, который он освоил, работая по программе Au Pair после окончания университета, превратил изучение голландского в пару пустяков.

Когда Симкотт вошел в поздний отроческий период, по его собственному выражению «Интернет только зарождался», поэтому он мог практиковать свои языки в чатах. Был там, в частности, таинственный полиглот, который следил за теми же чатами. «Он был первым человеком, который действительно подбадривал меня, — сказал Симкотт. «Все остальные предупреждали меня, что мой мозг лопнет или видели меня как говорящую лошадь. В конце концов, я сделал видео, используя всякую всячину из шестнадцати языков, чтобы мне не пришлось продолжать исполнять». Но тот незнакомец дал Симкотту подтверждение, которое он все еще вспоминает с волнением. Он учредил конференцию частично для того, чтобы отдать своеобразную дань, создав клуб для таких же странных ребят, как он сам, для которых ни один язык не иностранный, ни одно место не является домом.

Ряд гиперполиглотов — это ученые-затворники, которые накапливают свои языки, а не используют их для общения. Экстраверты могут работать переводчиками. Хелен Абадзи, греческий педагог, которая говорит на девятнадцати языках «по крайней мере на среднем уровне», проработала десятилетия во Всемирном банке. Като Ломб, венгерская самоучка, изучила семнадцать языков — последний, иврит, когда ей было глубоко за восемьдесят — в зрелом возрасте стала одним из первых синхронных переводчиков в мире. Симкотт присоединился к британскому МИДу. В командировках в Йемене, Боснии и Молдове он освоил часть жаргона. Каждое лето он ставил себе задачу научиться новому языку более целенаправленно, пройдя университетский курс, как это было с китайским, японским, чешским, арабским, финским и грузинским языками, или с учебником по грамматике и репетитором.

Загадка гиперполиглотов

Однако они отличаются друг от друга, гиперполиглоты, которых я встречала, все вздрагивали от вопроса «На скольких языках вы говорите?» Как объяснил Рохас-Берсиа, вопрос частично семантический: что означает глагол «говорить»? Это также и политический вопрос. Стандартные акценты и грамматика обычно относятся к правящему классу. И этот вопрос еще больше омрачен «шовинизмом», который ощущает вынужденная сопротивляться Эллен Джовин. Испытание шпиона в триллерах заключается в том, чтобы «сойти за местного», хотя даже англоязычные уроженцы Глазго, Тринидада, Дели, Лагоса, Нового Орлеана и Мельбурна (не говоря уже об Ист-Энде Элайзы Дулиттл) звучат чуждо друг другу. «Никто не осваивает все нюансы языка, — сказал Симкотт. «Это ложный стандарт, и тот, который по иронии судьбы устанавливается, в основном людьми, говорящими только на одном языке, в частности американцами. Итак, давайте просто скажем, что я изучил более пятидесяти, и я использую примерно половину из них».

Случайный поиск Ричардом Хадсоном гиперполиглота, владеющего максимальным количеством языков, ничем не закончился, но он привел его к американскому журналисту Майклу Эрарду, который более методично приступил к тому же поиску. Эрард, у которого есть докторская степень по английскому языку, шесть лет читал научные труды и опрашивал их авторов, посещал архивы (в том числе и архив Меццофанти, в Болонье), и отслеживал каждого вундеркинда, о котором слышал. Это его онлайн-опрос, проведенный в 2009 году, дал первый системный обзор лингвистической виртуозности. Около четырехсот респондентов предоставили информацию об их половой принадлежности и ориентации, а также другие персональные данные, включая уровень IQ (который был выше среднего). Почти половина говорила по крайней мере на семи языках, а семнадцать были квалифицированы как гиперполиглоты. Это исследование вошло в основу книги, «Феномен полиглотов», которая была опубликована в 2012 году и является важным справочником, своего рода этнографией того, что Эрард называет «нервным племенем».

Восхищение, которое вызывал факт того, каким количеством языков владели люди, описанные в книге, всегда привлекало авантюристов. Есть, например, «бизглоты» и «броглоты», как их называет Эрард. Старые учебники с сомнительным обещанием, что кто-то может стать вундеркиндом, занимаясь онлайн-хвастовством, таким как «постмодернистские члены студенческого братства». А есть еще «фальшивополиглоты». Моим любимым является «Джордж Псальманазар» (его настоящее имя неизвестно), бродяга неизвестного происхождения и бесстыдный наглец, который бродил по Европе в конце семнадцатого века, утверждая, что является то ирландцем, то японцем, то в конечном счете, тайваньцем. Самуэль Джонсон подружился с ним в Лондоне, где Псальманазар опубликовал рассказ о своем «родном» острове, который включал переводы с его языка — гениальную подделку его изобретения. Эрард преследовал еще одного сильно раздутого персонажа, Зияда Фаза, рекордсмена Книги Гиннесса до 1997 года, который утверждал, что свободно говорит на пятидесяти языках. Звезда Фаза эффектно потухла на чилийском телешоу, когда он оказался не в силах ответить даже на простые вопросы, заданные носителями языка.

Почти два миллиарда человек изучают английский язык как иностранный, что примерно в четыре раза больше, чем число носителей языка.

Рохас-Берсиа называет такие театральные постановки «дуракавалянием», и не воспринимает всерьез вундеркиндов, которые монетизируют свой дар. «Откуда у них есть время для этого?» — спрашивает он. Эрард в своем исследовании для книги «Феномен полиглотов», задавал вопросы своим испытуемым относительно их учебных методов, и в то время, как некоторые формулировки были довольно размытыми («Я принимаю ошибки и неопределенность, я много слушаю и читаю»), другие подробно рассказывали о ментальных картах и создании «якорей памяти», или создания архитектурной модели для каждого нового языка, снабжаемого лексикой по мере продвижения в изучении. Когда я спросил Симкотта, есть ли у него какие-то секреты, он сделал паузу, чтобы подумать об этом. «Ну, у меня нет удивительной памяти, — сказал он. «Во многих задачах я просто средний. Нейролингвист в Городском университете Нью-Йорка Лорейн Облер провела несколько тестов на мне, и я очень хорошо справился с вспоминанием списков бессмысленных слов». (Эта способность, по мнению Облер, тесно коррелирует со способностью к языкам). «Я также продемонстрировал выдающимся способности воспроизведения звуков», продолжил он. «Но, чем больше языков вы узнаете, в большем количестве семейств, тем легче вам становится. Каждый из них вбивает в стену больше крючков для хранения».

Александр Аргуэльес, легендарная фигура в сообществе, предупредил Эрара, что нескромность является отличительной чертой шарлатана. Когда Эрард встретил его, десять лет назад, Аргуэльес, американец, живущий в Сингапуре, начал свой день в три часа ночи с упражнения «скрипториум»: «писать по две страницы по-арабски, на санскрите и на китайском, языки, которые он называет «этимологические реки-источники». «Он продолжал с другими языками, из разных семей, пока не наполнял двадцать четыре страницы блокнота. Когда рассветало, он отправлялся на длительную пробежку, слушал аудиокниги и практиковал то, что он называет «эхо-повтор»: по мере того, как в его наушники текли чужеродные звуки, он выкрикивал их изо всех сил. Вернувшись домой, он обращался к упражнениям по грамматике и фонетике, записав время, которое он посвятил каждому языку в электронной таблице Excel. Эрард изучил эти записи, возвратившись на шестнадцать месяцев назад, и подсчитал, что Аргуэльес потратил сорок процентов своей бодрствующей жизни, изучая пятьдесят два языка, с приростом, который варьировался от четырехсот пятидесяти шести часов (арабский) до четырех часов (вьетнамский). «На мой взгляд есть три типа полиглотов, — сказал он Эрарду. Раньше были «абсолютные гении»… которые превосходно справлялись со всем, что они делают»; тип Меццофантис, «которые хорошо владеют только языками»; и «такие люди, как я». Он отказался считать себя особым случаем — он был просто стахановцем.

Эрард — задумчивый мужчина пятидесяти лет, который выглядит все еще как мальчик, с даром слушания, который он высоко ценит в других. Мы встретились в Неймегене, в Институте Макса Планка, где он заканчивал годичную работу в качестве писателя в резиденции и с нетерпением ждал возвращения в Мэн со своей семьей. «Только, когда книга была закончена, я заметил, что у многих историй была общая нить», — сказал он мне. Мы шли по лесу, который окружает институт, слушая яркое майское щебетание птиц, целый вавилон голосов. Его испытуемые, подумал он, были выделены из простых смертных по признаку их фиксации или одержимости. Они поняли свою непохожесть, и культивировали ее. Тем не менее, если речь определяет нас как человека, связанное с ней свойство ускользает от них: способность соединяться. Каждый новый язык был потенциальным каналом — способом избавления от одиночества. «Я не осознавал, что это была и моя история», — сказал он.

Рохас-Берсиа и я взяли бюджетный рейс из Брюсселя на Мальту, прибыв в полночь. В воздухе пахло летом. Наш таксист предположил, что мы были матерью и сыном. «Как сказать „мама“ на мальтийском языке?», — спросил его Рохас-Берсиа на английском. К тому времени, как мы добрались до отеля, он знал уже, как называть всех членов семьи по-мальтийски. Рядом с нами регистрировались двое местных молодоженов, все еще в свадебной одежде. «Как сказать «поздравляем»? — спросил Рохас-Берсиа. Ответ был nifrah.

Мы оба сильно проголодались, поэтому бросили наши сумки и пошли в местный бар. Это была субботняя ночь, и узкие улочки квартала были заполнены гуляками, направляющимися в сторону оглушительной музыки. Я представляла себе нечто совсем другое — причудливую гостиницу на тихой площади, возможно, где бронзовый мальтийский рыцарь наклонился к бугенвиллее. Но Рохас-Берсиа нелегко отвлечь. Он достал блокнот и записал термины родства, которые он только что узнал. Затем он проверил свой телефон. «Я написал языковому гиду, которого я нашел для нас, — объяснил он. «Он личный тренер, которого я нашел в Интернете, и я начну работать с ним завтра утром. Тренажерный зал — хорошее место, чтобы получить поводы для разговора. Тренер приехал и выпил с нами пива. Он был чересчур нарядно одет, волосы налакированы, и было в нем что-то подозрительное. И действительно, Рохас-Берсиа выдал ему аванс за сеанс, но на следующий день он не появился. У него, как выяснилось, была дополнительная работа.

Я не ожидала, что Рохас-Берсиа через неделю освоит мальтийский, но я была удивлена такой импровизации. Он несколько дней восхищался подслушиванием носителей языка на рынках и кафе, а также во время длинных автобусных поездок, купаясь в теплом море их голосов. Когда мы брали такси в какую-нибудь церковь или руины, он садился на переднее сиденье и просил водителя научить его нескольким обычным мальтийским фразам или рассказать ему шутку. Он не записывал эти встречи, но в следующем такси или магазине он использовал новые фразы, чтобы начать разговор. Гиперполиглоты, пишет Эрард, демонстрируют императивную «волю к пластичности», под которой он подразумевает пластичность мозга. Но я видела пластичность другого типа, которой я сама когда-то обладала. В начале двадцатых годов я изучала два языка одновременно, первый «засыпая с моим словарем», как выразились бы французы, а другой, — выпив много вина с готовностью сделать из себя дурака, болтающегося с незнакомцами. С возрастом я полностью потеряла свой дар. В этом состояла моя проблема с вьетнамским. Вы должны проживать язык, а не только говорить на нем, а беглость требует немного драматизма. Я должна была болтаться в Маленьком Сайгоне в Нью-Йорке, вместо того, чтобы смотреть на экран.

Нейролингвист в Городском университете Нью-Йорка Лорейн Облер провела несколько тестов на мне, и я очень хорошо справился с вспоминанием списков бессмысленных слов». (Эта способность, по мнению Облер, тесно коррелирует со способностью к языкам). «Я также продемонстрировал выдающимся способности воспроизведения звуков», продолжил он. «Но, чем больше языков вы узнаете, в большем количестве семейств, тем легче вам становится. Каждый из них вбивает в стену больше крючков для хранения».

Мальтийцы были польщены интересом Рохас-Берсиа к их языку, но и одновременно ошеломлены, что он потрудился изучить его — какая ему от него польза? Их собственная история подсказывает ответ. Мальта, архипелаг, является почти буквально шагом из Африки в Европу. (Пока мы были там, правительство развернуло лодку просителей убежища.) Его самыми ранними известными жителями были фермеры эпохи неолита, которых сменили строители храмового комплекса на Гозо. (Их таинственные мегалиты все еще стоят.) Около 750 г. до н.э. финикийские торговцы создали колонию, завоеванную римлянами, которые были разгромлены византийцами, которых выгнали аглабиды. Сообщество арабов из мусульманского эмирата Сицилии высадилось в одиннадцатом веке и засело так глубоко, что волны христианского завоевания — нормандского, швабского, арагонского, испанского, сицилийского, французского и британского — не могли стереть их. Их язык является источником мальтийской грамматики и трети лексики, что делает Мальту единственным семитским языком в Европейском союзе. Иврит Рохаса-Берсиа помогал ему с множественным числом, спряжениями и некоторыми корнями. Что касается остальной части словарного запаса, примерно половина — от итальянского, с английскими и французскими заимствованиями. «Нужно было заняться уйгуром», — подразнила я его. «Это слишком легко для вас».

Лингвистика предоставила Рохасу-Берсиа инструменты, которых нет у гражданских лиц. Но лингвистика его привлекла частично из-за его способности к систематизации. «Я не могу запомнить имена», — сказал он мне, при этом его способность к устной речи просто сверхъестественна. «Мне нужен день, чтобы изучить основы», — считал он, когда мы планировали поездку. Основы включали «формирование предикатов, как считать, отрицание, местоимения, числа, квалификация — «хорошее», «плохое» и т. д. Некоторые логические операторы — «но», «потому что», «поэтому». Глаголы-связки типа «быть» и «казаться». Основные глаголы выживания, такие как «нуждаться», «есть», «видеть», «пить», «ходить», «покупать» и «болеть». Кроме того, есть небольшая корзина существительных. Затем я приведу нашего гида, чтобы дать мне парадигму: «Я ем яблоко, вы едите яблоко» и voilà. Я поняла, что шла той же дорогой во вьетнамском —tôi ăn một quả táo—но это стоило мне шести месяцев.

Однако найти подходящего гида было нелегко. Я предложила попробовать университет. «Только если придется», — сказал Рохас-Берсиа. «Я предпочитаю избегать интеллектуалов. Нам нужна уличная речь, а не книжки на мальтийском». Как бы он это сделал в Амазонке? «Одноязычная полевая работа с местными языками, без ориентира на lingua franca, сложнее, но это красиво», — сказал он. «Вы начинаете с того, что общаетесь с людьми, учитесь правильно их приветствовать и наблюдаете за их жестами. Правила поведения по меньшей мере столь же важны в культурной лингвистике, как и правила грамматики. Речь идет не только о поиске алгоритма. Цель состоит в том, чтобы стать частью общества».

После фиаско с «тренером» мы отправились на поиски добровольцев, желающих потратить час-другой на разговор за кофе или чем-нибудь покрепче. Мы встречались с тату-мастером со светлыми дредами, студентом-физиологом из Валлетты, официантом из Гозо и старушенцией, которая продавала билеты в катакомбы под Мдиной (места для Королевской гавани из «Игры престолов»). Как почти все мальтийцы, они хорошо говорили на английском, хотя Рохас-Берсиа подмечал их ошибки. «Когда кто-то говорит: «Он злится для меня», вы узнаете что-то о его языке — он представляет собой некую традицию на мальтийском языке. Богатство языковых традиций — это самый высокий барьер, преодолев который, можно звучать как носитель языка».

Загадка гиперполиглотов-2

На наш третий день Рохас-Берсиа связался со своим мальтийским другом из фейсбука, который пригласил нас на ужин в Биргу, средневековый город, укрепленный рыцарями Мальты в шестнадцатом веке. Укромный порт теперь является пристанищем для супер-яхт, а сухонький паромщик переправляет более скромных путешественников из набережных Биргу в сторону Сенглеа, прямо напротив них. Вдоль набережной выстроились старые палаццо из кораллового известняка, фасады которых светятся в сумерках. Мы заказали немного мальтийского вина и заняли свое место. Но как только Рохас-Берсиа открыл свою записную книжку, его внимание было приковано к задаче. «Пожалуйста, не говорите мне, является ли глагол правильным или нет», — упрекнул он своего друга, который был чересчур услужлив. «Я хочу, чтобы работу по классификации выполнял мой мозг».

Мозг Рохаса-Берсиа представляет большой интерес для Саймона Фишера, его старшего коллеги в институте и всемирно известного нейрогенетика. В 2001 году Фишер, тогда еще работавший в Оксфорде, был частью команды, которая обнаружила ген FOXP2 и идентифицировала одну его наследуемую мутацию, которая отвечает за словесную диспраксию, тяжелое речевое расстройство. В популярной прессе FOXP2 ошибочно называли «геном языка» и долгожданным доказательством знаменитой теории Ноама Хомски, в которой говорится, что спонтанная мутация давала Homo sapiens возможность приобретать речь, а синтаксис является врожденным. Однако и другие животные, в том числе и певчие птицы, также являются носителями версии этого гена, и большинство исследователей, которых я встречала, считают, что язык, как говорит Фишер, вероятно, является «биокультурным гибридом», чей генезис более сложный, чем утверждал Хомский. Данный вопрос вызывает ожесточенные споры.

Лаборатория Фишера в Неймегене фокусируется на патологиях, которые вызывают нарушения речи, но он также начал искать варианты ДНК, которые могут коррелировать с языковой виртуозностью. Одна такая причуда уже была обнаружена нейробиологом Софи Скотт: этой причудой стала врожденная дополнительная петля серого вещества в слуховой коре некоторых фонетистов. «Генетика таланта — неизведанная территория, — сказал Фишер. «Это трудная концепция для эксперимента. Это и очень чувствительная тема. Но вы не можете отрицать тот факт, что ваш геном предрасполагает вас определенным образом».

Генетика таланта может затруднить работу среднестатистических лингвафилов, которые стремятся стать Меццофантисами. Изучение поколений — это следующий этап исследований, и они будут стремиться установить степень, с которой гений языка функционирует в семье. Аргуэльес — дитя полиглота. Като Ломб тоже. Дочь Симкотта могла бы внести вклад в науку, которая все еще находится в зачаточном состоянии. В то же время Фишер набирает выскочек, таких как Рохас-Берсиа и собирает их слюну; он надеется, что как только выборка будет достаточно обширна, это приведет к некоторым выводам. «Нам нужно установить правильную точку разделения, — сказал он. «Мы склонны думать, что это должно быть двадцать языков, а не обычных одиннадцать. Но есть компромисс: с меньшим числом у нас большая когорта.

Я спросила Фишера о другой пороговой точке: каков критический период для освоения языка без акцента. Общей мудростью является то, что человек теряет шанс стать шпионом после полового созревания. Фишер объяснил, почему это справедливо для большинства людей. Мозг, сказал он, жертвует гибкостью, чтобы получить стабильность по мере своего созревания; как только вы овладеете своим родным языком, вам не нужна фонетическая пластичность детства, и типичный мозг находит этой схеме другое применение. Но Симкотт изучил три языка, на которых его принимают за носителя, когда ему было за двадцать. Корентин Бурдо, выросший на юге Франции, так же легко сходит за своего в Лиме, ​​как и в Тегеране. Эксперименты по расширению или восстановлению пластичности, в надежде на лечение сенсорных нарушений, также могут привести к появлению возможностей для большей остроты восприятия. Такао Хенш из Гарварда обнаружил, что «Вальпроат», препарат, используемый для лечения эпилепсии, мигрени и биполярного расстройства, может вновь открыть критический период для визуального развития у мышей. «Может ли это работать для речи?» — сказал Фишер. «Мы еще не знаем».

Рохас-Берсия и я расстались в поезде из Брюсселя в Неймеген, где он сошел, а я продолжила путь в аэропорт Амстердама. Он должен был закончить диссертацию по методу «Потока», прежде чем отправиться в экспедицию в Австралию, где он планировал изучать языки аборигенов. Я попросила его оценить наш маленький эксперимент. «Грамматика была легкой, — сказал он. «Орфография немного сложна, и глаголы кажутся хаотичными». Его мастерство поразило наших консультантов, но он не остался слишком уж доволен собой. Он кое-что мог прочитать в газетах; он мог поболтать; он выучил около тысячи слов. Когда водитель такси спросил, не живет ли он на Мальте около года, он смущенно рассмеялся. «Конечно, я был польщен, — добавил он. «И его удивление для моего прогресса побудило его помочь нам». «Удивление вашим прогрессом», поправила я. Это был редкий промах.

Через неделю я ехала в другом поезде из Нью-Йорка в Бостон. Фишер отослал меня к его сотруднику Эвелине Федоренко. Федоренко — когнитивный нейробиолог в Массачусетской больнице общего профиля, которая также руководит тем, что ее коллеги-докторанты называют EvLab, в Массачусетском технологическом институте. Мое первое письмо к ней вернулась обратно — она ​​была в декретном отпуске. Но потом она написала, что будет рада встретиться со мной. «Вы не страдаете клаустрофобией?», добавила она. Если нет, сказала она: я могу пройти исследование в ее аппарате функционального МРТ, чтобы посмотреть, что она делает с ее гиперполиглотами.

Федоренко — женщина невысокого роста, симпатичная, с нежными чертами лица. Она родилась в Волгограде в 1980 году. «Когда Советский Союз развалился, мы голодали, и веселого было мало», — сказала она. Ее отец был алкоголиком, но ее родители были полны решимости помочь ей применить свои исключительные особенности по математике и естествознанию, а это означало побег за границу. В пятнадцать лет она выиграла место в программе обмена, спонсируемой сенатором Биллом Брэдли, и провела год в Алабаме. Гарвард дал ей полную стипендию в 1998 году, и она поступила в аспирантуру МТИ на лингвистику и психологию. Там она познакомилась с когнитивным ученым Тедом Гибсоном. Они поженились, и теперь у них есть годовалая дочь.

С возрастом я полностью потеряла свой дар. В этом состояла моя проблема с вьетнамским. Вы должны проживать язык, а не только говорить на нем, а беглость требует немного драматизма. Я должна была болтаться в Маленьком Сайгоне в Нью-Йорке, вместо того, чтобы смотреть на экран.

Однажды ​​я навестила Федоренко в ее доме в Бельмонте. «Вот мой основной вопрос», — сказала она. «Как я доношу мысль из своего сознания в ваше? Сначала мы спрашиваем, как язык вписывается в более широкую архитектуру ума. Это последнее изобретение, эволюционное, но многие машины для изучения мозга уже были изобретены».

Она задалась вопросом: имеет ли язык общий механизм с другими когнитивными функциями? Или он автономен? Чтобы найти ответ, она разработала набор «задач локализатора», которые задавались в аппарате функционального МРТ. Ее первая цель заключалась в том, чтобы определить «чувствительную к языку кору головного мозга», а также задачи, связанные с чтением или прослушиванием последовательности предложений, некоторые из которых искажались или состояли из бессмысленных слов.

Данная чувствительная кора оказалась не связанной с областями, участвующими в других формах сложного мыслительного процесса. Мы, например, не используем одни и те же части нашего мозга для восприятия музыки и речи, что кажется противоречивым, особенно в случае с тональным языком. Но высота звука, объяснила Федоренко, имеет свое собственное нейронное основание. А жизненный опыт меняет картину *картину чего меняет?. «Грамотные люди используют одну область коры головного мозга для распознавания букв», — сказала она. «У неграмотных людей нет этого региона, хотя он развивается, если они учатся читать».

Чтобы сделать общие выводы, Федоренко нужно было изучить, как языковые навыки различаются у разных людей. Оказалось, что они отличаются довольно сильно. Интенсивность активности в ответ на тесты локализатора была специфической; мозг некоторых людей реагировал интенсивнее других. Но это подняло еще один вопрос: означает ли повышенная активность большую склонность к языку? Или верно ли обратное: что кора головного мозга языкового вундеркинда проявляет меньшую активность, потому что она более эффективна?

Загадка гиперполиглотов 2

Я спросила у Федоренко, есть ли у нее основания полагать, что мозг геев-левшей с нарушением аутистического спектра обладает некоторым преимуществом в изучении языков. «Я не готова воспринимать это утверждение как нечто большее, чем просто анекдот», — сказала она. «Единственное — мужчины получают бОльшую поддержку для своих интеллектуальных достижений».

Первоначальные испытуемые Федоренко говорили на одном английском языке или были билингвами, которые также говорили по-испански или по-китайски. Но в 2013 году она провела исследование своего первого вундеркинда. «Мы слышали о местном ребенке, который говорил на тридцати языках, и мы его приняли», — сказала она. Он познакомил ее с другими талантами, и по мере развития исследования Федоренко уже требовался материал на разных языках. Первоначально она использовала выдержки из Библии, но «Приключения Алисы в Стране Чудес» оказались лучше. EvLab приобрел более сорока переводов «Алисы», Федоренко планирует добавить задачи на язык жестов.

Спустя двенадцать лет исследований Федоренко уверена в некоторых выводах. Все ее испытуемые проявляют меньшую активность мозга при работе на своем родном языке; им не приходится потеть. Поскольку язык в тестах становится все более сложным, он вызывает больше нейронной активности, пока не станет тарабарщиной, и в этот момент активность спадает — мозг будто сдаётся, что весьма разумно, когда задача бесполезна. Гиперполиглоты тоже работают усерднее на незнакомом языке. Но их «усерднее» более расслабленно по сравнению с усилиями среднестатистических людей. Их преимущество, по-видимому, не в производительности, а в эффективности. Независимо от степени сложности задачи, они используют меньшую площадь своего головного мозга для обработки языка — меньше тканей, меньше энергии.

Все морские свинки Федоренко, включая меня, также прошли сложный тест на невербальную память: квадраты на сетке вспыхивают и гаснут в то время как вы отчаянно пытаетесь вспомнить их местоположение. В этом исследовании задействована нейронная сеть, отделенная от языковой коры — система исполнительной функции. «Его роль заключается в поддержке общего подвижного интеллекта», — сказала Федоренко. Какой импульс он может дать, скажем, вундеркинду? «Люди утверждают, что изучение языка делает вас умнее», — ответила она. «К сожалению, у нас нет доказательств. Но, если вы проиграете незнакомый язык для „нормальных“ людей, их системы исполнительной функции не проявляют большого отклика. У полиглотов тоже. Возможно, они стремятся уловить лингвистический сигнал». Или, возможно, именно там и живет их джинн.

Отвлекаясь от вливания Вальпроата, большинство из нас никогда не освоит двадцать восемь языков Рохаса-Берсиа. Что касается моего собственного мозга, я думала, что сканирование обнаружит скомканную массу макарон с сыром, встроенную в новогодние гирлянды с низким энергопотреблением. После теста памяти я была уверена, что это так. «Не волнуйтесь, — успокоил меня Мэтт Зигельман, техник Федоренко. «Все заваливаются, ну, почти».

Тактичное разочарование Зигельмана пробудило меня из моих приключений на языковой земле. Но когда я уходила, я заметила копию «Алисы» на вьетнамском языке. Я с гордостью сообщаю вам, что смогла различить «белого кролика» (thỏ trắng), «чаепитие» (tiệc trà) и ăn tôi, которое, — да знаю! — означает «съешь меня». ♦

***

Спасибо, что читаете! Самой лучшей благодарностью для меня будет ваш репост или комментарий.

P. S. Если Вам нужна языковая консультация — обращайтесь! Прочитать детали можно здесь.

Понравилась статья? Чтобы не потерять блог из виду, подпишитесь на новости! Это можно сделать став членом групп ВК или на Facebook (ссылки в правом столбце).

P. P. S. Каждую неделю я делюсь с вами самым лучшим в моих письмах Cherry Picker. Подробнее — здесь!

Все иллюстрации защищены авторским правом, автор иллюстраций — Ярына Саенко

Если вы еще не зарегистрированы на italki, то по этой ссылке вы можете получить 10 долларов на первое занятие.

Обсудить

Нет комментариев

Оставить комментарий